Дружественные проекты:

Мастерская группа JNM 

Ролевые игры живого действия 

Александр 6 

Золотые Леса

Комкон-2007. Ролевой конвент в Москве





Отчет Сеаты

Версия для печати

___________________

Алена Павловна Тимохина

В государстве российском, в городке провинциальном жила-была Алена, дочка купеческая.

Батюшка ее, Павел Тимохин, жил много лет вдовцом с дочерью душа в душу, но два года тому назад женился снова, взял в дом жену молодую, а полгода спустя вдруг заболел да преставился. Осталась Алена круглой сиротой, вдвоем с мачехой, Стефанией Карловной. По новому завещанию дом поделен был между Аленой и молодой женой, а все остальное полностью отошло мачехе – и лавка, и дом в Симбирске, и все дело. Так и зажили Алена со Стефанией Карловной. Невесела доля сиротская, ну да и мачеха не зверь какой, а все же душа православная, когда и ругались, когда и мирились. Стефании Карловне казалось все, что девушка слишком холодна да неласкова, Алена же никак не могла признать матерью чужую женщину всего года на три себя старше. В лавке, впрочем, работали вместе, а делами покрупнее Стефания Карловна сама занималась, особенно Алену в них не посвящая.

Так и жили.

Однажды осенью, когда опустел уже курортный городок и только жухлые листья летали по набережной, повстречала Алена Казимира, сына полякского. Жил он в польском квартале, служил мелким чиновником и ходил в костел – всем был далек от нее. Но глянулась Алена Казимиру, и стал он за ней ухаживать. Цветы дарил необыкновенные, слова говорил необычайные да смотрел так, что сердце кверху ногами переворачивалось, да так и замирало. Не устояла Аленка, влюбилась без памяти. Хоть и скромная была девушка, и набожная, а готова была сама через весь город к любимому ходить да под окнами его ждать. Встречались тайно, скрытно, когда за задней калиткой, когда у польского квартала, а когда и за кладбищем. Хоронились так, что никто их вместе не видал, никто ничего не подозревал. Сначала друг к другу приглядывались, позже влюбились без оглядки, а там и задумались – как повенчаться законным браком, чтобы все по-божески было и от людей чтобы больше не прятаться?

Тем временем минула зима, а там и весна подошла к концу. Снова забурлил Старосветск, люди новые понаехали, мужчины строгие, дамы в ярких нарядах. По вечерам на набережной в глазах рябило от шумной толпы, а торговля целебной водой в лавке шла бойко, как никогда. В доме у Стефании Карловны и Алены сняла комнатку Сашенька – милая девушка из Петербурга, приехавшая на воды лечить нервы. Она поселилась в комнатке за лавкой – той, где две двери и ни одного окна – и помогала по хозяйству. Это был странный вечер. Весь город лихорадило в преддверии открытия галереи с открытым источником, и Алена с Казимиром уговорились там встретиться. Обещали большой фейерверк. Но стемнеть еще не успело, как вечер начал портиться безнадежно – Стефания Карловна, а вместе с ней и Сашенька принялись за свой любимый разговор – отчего Алена все замуж никак не выйдет, и как бы ее поскорее замуж-то выдать. Говорили и допытывались, рассказывали о прекрасных врачах и выспрашивали – что же ты, Алена замуж не хочешь? А если хочешь, так чего ж не идешь? Не люб ли тебе кто? А если люб – то кто же это? И врать Алена путем не могла, и правду сказать – как скажешь, что все сердце ее без остатка уже отдано, что ни кусочка его тут не осталось, а как быть теперь – знать не знает, ведать не ведает, потому как нехристями поляков в Старосветске зовут, и никогда ее с католиком не повенчают. Не выдержала Алена расспросов, вскочила и убежала из дома, по заднему двору, через заднюю калитку, по задворкам домов мироновского да морозовского, и через весь город, и дальше. Куда бежать только? Одна дорога – прибежала в церковь, упала на колени, стала молиться горячо, чтобы Господь подсказал и вразумил.

Долго сидела перед распятием Алена, а когда встала, перекрестилась да поясной поклон отвесила – был в душе и мир, и покой. Надобно домой вернуться и у мачехи прощения за недостойное поведение просить. А по дороге настигла ее мигрень страшная, и, придя домой, только и смогла, что повалиться ну кушетку да слабым голосом прощения просить. Стефания Карловна и Сашенька засуетились, стали врачей звать, хлопотать... А Алена лежала и думала сквозь невыносимую головную боль, что неспроста это и ни к чему хорошему не приведет. Страшно ей было. И больно.

В такой непокойный вечер и объявилась вдруг в доме Тимохиных тетка Аленина. Пять лет назад Клеопатра Сергеевна выскочила замуж и уехала в Петербург, покинув дом брата, где жила приживалкой до тех пор. С того времени не было о ней ни слуху ни духу, никоим образом она делами старосветских родственников не интересовалась, да и о ней мало-помалу забыли. И когда в дом пришла телеграмма, извещающая Павлушу о том, что его милая сестрица едет его проведать и на местный курорт посмотреть, Алена была поражена. Она полагала, что тетке вряд ли будет хоть какой интерес от того, чтобы с ней встречаться, а с остальными родственниками у нее и вовсе всегда отношения были отвратительными. Так что Алена быстренько отправила ответ про то, что “папенька мой, брат ваш, полтора года тому как преставились”, но комнату для тетки, на всякий случай, подготовила – вдруг не успеет телеграмму получить? Видимо, не успела. И вот она уже врывается в дом, и от нее веет изяществом и светскостью, и она вся такая восторженная и утонченная, и что вы, ее никак нельзя назвать тетей Капой, Клеопатра Сергеевна, да-да, и никак иначе. Ах, как они счастливы с Коленькой! У него такой дом в Петербурге, и они ходят на такие приемы, и – да-да! – в Петербурге все потолки высокие, гораздо выше, чем тут.

Ужаснулась Алена – как так, высокие потолки? Это же ужас, до чего неуютно. Никогда, никогда не покидала бы Алена Старосветска, всегда бы жила в их уютном доме с низенькими потолками. Клеопатра Сергеевна и Стефания Карловна только посмеялись над девушкой. Но друг на друга смотрели – чисто звери в клетке, которых выпусти только – вырвутся и вцепятся друг другу в глотки.

Удивилась тетка, что папенька Аленин умер, а ей ничего не сказали. Я же писала! – Кричала она в отчаянии. – Я писала! И гостинцы присылала. Пряники. На Рождество. Алена не очень-то верила тетке, но восхищенно смотрела на нее и была, в общем-то, рада. Доброй девушке было радостно встретить снова потерянную было родственницу. Так что она улыбалась и мачехе и тетке, и пошла с ними вместе на набережную на открытие галереи, и разговаривала и с той, и с другой, и готова была помочь обеим, хотя сложно сказать, кто из них был более чужой женщиной для нее.

На набережной уже вовсю шел праздник. В воздухе взрывались фейерверки, цветные, яркие, и у Алены дух захватывало от этого зрелища. В толпе она выскользнула из внимания и тетки, и мачехи, и смогла найти Казимира. Любимый был странен. Он вздрагивал от каждого яркого взрыва, держался рукой за голову и морщился. Алена встала рядом, прижалась к нему плечом, благо, в толпе это сделать было не сложно незаметно, но ему будто и дела до нее не было. И каждый новый взрыв фейерверка из чуда и праздника превратился для Алены в мучение, она вздрагивала вместе с Казимиром и задыхалась от непонимания. Она успела еще сунуть ему в руку записку – обычное бессмысленное письмо, в котором был весь смысл ее мира, что-то про ясный свет и быстрокрылого сокола, что-то о том, как немеют руки и еще куча таких же бессмыслиц – но Казимир ничего ей не сказал и скрылся, как только завершилась официальная часть открытия. Закручинилась Алена, затосковала. Почувствовала недоброе – но что сделать можно? Не побежишь за ним, не догонишь. А вокруг смех и суета, и плывет степенно шляпка тетушки Клеопатры Сергеевны, и мачеха где-то поодаль разговаривает с деловыми партнерами, и вот уже Алена с Сашей – давней знакомой Стефании Карловны еще по Смольному спускается в галерею, там электрический свет и прозрачные стеклянные стенки, и фонтан бьет, они смеются и брызгаются, льют воду на доктора “Это так полезно, доктор!”, а Клеопатра Сергеевна смотрит на это все с мягкой укоризной. И все это в таком нервном веселье, смех и неотступно бьется в висок – где он, что с ним, почему так, что случилось?

Ночью, когда все уже сидели в доме и мирно пили чай у прикрытого окна, Алена выбралась через заднюю калитку и долго-долго бродила вокруг дома Казимира, забыв про всякий девичий стыд. Света не было, все ноги она исколола крапивой, но так и не увидела любимого хоть издалека. Когда она вернулась в дом, Стефания Карловна привечала двух монашек, и сестры смеялись – Крапива? Говорят, усмирение плоти.

Но как ни был мрачен этот вечер, страшнее был следующий день. Все утро Алена никак не могла повидать Казимира – не было его нигде. Она работала в лавке, встречалась с подругами, поболтала с дружком-почтальном Петькой и договорилась с батюшкой об исповеди. Когда, наконец, удалось ей встретиться с Казимиром, перемигнулись они и порознь, разными тропками отправились за город, за кладбище и еще дальше – за цыганский табор. Там только, в лесу сошлись вместе.

Странное это было свидание. Стояли, сцепившись руками, смотрели в разные стороны, говорили горячо. Все больше только Алена говорила, а Казимир молчал да вздыхал. А как говорил что – так острым ножом по сердцу. Не знаю я, что со мной, Аленка, говорил он. Уехать надо отсюда, дальше уехать, в Москву, Питер, за границу, а то, может, и за море. Тоска меня гложет, тревога съедает. Неладно что-то. И на службе гнию будто, и домой приду – гнию, и что делать, не знаю.

А как же я? – Шептала Алена. И холодела от ужаса.

Не знаю я. Прости, Аленка, – и сбежал, не оборачиваясь, через чащу, через деревья, на дорогу – и был таков. А Аленушка так и осталась стоять, как громом пораженная.

Как сказать, что творилось у нее в голове? Весь мир ее рушился, а опоры никакой не было. Не за что было уцепиться, не за что удержаться, не у кого совета спросить. То ли идти камень искать да и топиться в тот же миг, то ли...

Шатаясь, выбрела Алена на цыганский табор, бросилась к гадалке, как к единственной спасительнице – расскажи, что есть и что будет, добрая женщина, помоги да научи, не дай пропасть. Не прогнала Алену цыганка, стала на руку смотреть и слова складывать – окружают тебя, девица, люди недобрые, ой, недобрые. От того и заболеть ты можешь, а то и умереть, не дай Бог, нельзя им волю давать. А коли не умрешь сейчас – доолго будешь жить, до глубокой старости. А чтобы люди злые тебя не обороли, возьми платок да завяжи в него в один угол...

Стоит Аленка, слушает, а у самой пятна яркие перед глазами бегают. Какое ей дело до людей злых вокруг, пусть хоть тысяча их, хоть десять тысяч, был бы любимый рядом да ласков.

Еще вижу, – говорит гадалка, – что с любимым у тебя беда. – И научила, как любимого к себе привязать, а от чужой женщины отворожить. Запоминает Алена, слушает, еле на ногах стоит.

А что веры-то разные, так ты на то не смотри, – воркует цыганка, – вера-то, она на самом деле одна. Это во времена стародавние еще попы поругались. Один другому бороду выдергал, тот ему в лицо плюнул. С чего ж от того, ты-то мучаться должна? Ступай себе, знай, за ним, любовь-то она важнее всего на свете.

Сунула Алена цыганке, не глядя, все деньги, что были у нее, и побрела дальше.

Очнулась Алена на кладбище. Она сидела у могилы отца и горячо шепталась про себя с отцом. Ей казалось, что она сходит с ума, и это, должно быть, было недалеко от истины. Тут ее и нашла Марина, дочка градоначальника, давняя подруга Аленина. Разговорила разговором, обогрела ласковым словом. Ничего о своей печали не рассказала Алена, но уже стало как-то проще и веселее. А потом девушки пошли в костел – Маринушка-то, в отличие от Алены, вовсе даже мечтала о том, чтобы перекреститься из православия, и только и нужно ей было для того – достичь 21 года да провернуть эту чудовищную операцию по разрешению на перекрещивание. Вот только родители ее были категорически против, и потому, для храбрости и чтобы глаза матери отвести, если вдруг встретится, попросила Марина Алену проводить ее до костела.

В католическом храме никого не было, отец Люциан отошел куда-то по делам. Там было странно и непривычно. Не было икон, вроде тех, которые Алена видела в своей церкви и которые набожная Ксения Тихоновна вовсю толковала ей в меру своего разумения. Стены были пустыми и ровными, много света, много пространства и поперек помещения стояли ряды скамеек. А над аналоем висело огромное распятие. Алене было странно и немного неуютно.

Марина снова попробовала расшевелить подругу, а так ничего и не добившись, предложила погадать. Марина умела гадать – особенно, верно, всегда носила при себе колоду карт, таких, которые Алена и не встречала нигде больше. И вот прямо в церкви, на лавке перед аналоем ложились карты. В том, что мешает – добрый покровитель. В том, что поможет - Непутевый жених. Отчаяние ( на карте – настоящая сказочная Аленка бежит в отчаянии вдоль озера, а за ним деревья гнутся прямо как той ночью). И в центре всего – дальние страны.

Непутевый жених. Дальние страны. Отчаяние. И добрый покровитель!

Алена хохотала.

– Не ты ли мой добрый покровитель? – кричала она, смотря на распятие. – Не ты ли, Господи, мой добрый покровитель, который мешает, а?

И хохотала безумно.

Позже Марина увела ее к себе домой и разложила еще два расклада. Один – на Казимира. На сердце ему легла интрига, и много женщин вокруг. Еще неспокойнее стало Алене. А на мачеху – темное прошлое да крепкое настоящее. И расходы на сердце, все деньги.

Когда, наконец, она смогла рассказать подруге о своем горе, все стало легче и светлее. Немного успокоившись, Алена снова вышла в свой город и зажила в нем, думая о Казимире, но не лишаясь больше рассудка. «Ты знаешь, в последние дни я не уверен, люблю ли тебя по-прежнему», – сказал он во время следующей нечаянной короткой встречи. Она стояла, прислонясь спиной к березе, а он стоял рядом и снова не смотрел на нее, но и за руку не держал, как прежде. «Кто она»? – Спросила Алена спокойно, хоть внутри все и перевернулось. «Никого не люблю больше тебя», – ответил он. Алена кивнула.

Потом она была на исповеди, и снова работала в лавке, и пошла даже на бал вместе с тетушкой. На балу у градоначальника были ее подруги, да и вообще половина города... Весь день город трясло от странных и страшных событий – совершались покушения, рвались бомбы, революционеры выслеживали чиновников, охранка – революционеров... Алена не видела ни одного выстрела и ни одного взрыва. Кто-то где-то бегал, кто-то кричал и звал врачей. Алена всегда была на соседней улице, на пять минут раньше или на пять минут позже. Ее город так и остался тихим и провинциальным, неспешным и почти спокойным. Все подобного толка события проходили вскользь.

Стефания Карловна рассказала как-то, что ее брат и первый муж были революционерами и как это было ужасно. Алена заволновалась и написала письмо Казимиру – не революционер ли он? Не в таких ли его занятиях дело? Она, как могла, держала себя в руках и писала, по возможности, сухо и деловито. Вышло, честно говоря, не очень.

Записку отнес Петька – они были друзьями с Аленой. Ему было 17 лет и они дружили уже почти столько же. Он считал, что она ничего, хоть и девчонка, а она – что он тоже ничего, хоть и мелкий. Самая трогательная дружба. Казимир в ответ помотал головой, и Петька с удивлением смотрел, какой счастливой сделалась Алена, когда он передал ей от возлюбленного ответ «Нет».

А чуть позже Казимир сам нашел ее и, отведя в сторону, рассказал, как слышал, что ее мачеху собираются арестовать. Это уде не было новостью для Алены, но готовность возлюбленного помогать ей чрезвычайно тронула ее. И совсем уже поняла она, что все у них сложится, когда он сказал ей, что попробует найти ее мачеху, где бы она ни была, и рассказать об этом, если Алена посчитает это необходимым. Алена сочла.

Позже был раненный, которого Стефания Карловна сумела забрать к ним в дом путем неимоверных усилий и многочисленных взяток, и который оказался позже ее первым мужем, дом, наполненный полицейскими и врачами, неизбывное горе Стефании Карловны, решительное – Сашеньки. Те события, о которых прослышал уже, кажется, весь Старосветск. Какие-то люди, люди, люди. И когда больной революционер умер, а Стефанию Карловну забрали в тюрьму за пособничество, Аленка, как могла, помогала ей, принесла кресло, тени и шляпку и добивалась встречи со всем возможным упорством. Алена чувствовала свою ответственность за нее.

А между всем этим они гуляли с Казимиром по набережной. И на фоне всего, что бы ни происходило, это казалось самым главным. Они шли – по центру города – под руку. Высоко подняв голову, смотря в глаза всем. Тот, кто не прятался от всего света, никогда не поймет, какое это счастье. Они спускались к галерее и стояли у обрыва. Они были счастливы.

– Ты уедешь со мной? Хоть завтра?

– Да. Ты обвенчаешься со мной?

– Да.

Счастливы.

Но самая главная проблема продолжала волновать Алену. Как повенчаться, если она – православная, а он – католик? Он не будет менять веру, да и так уж заведено испокон веков, что женщина за мужчиной идет, а не наоборот. Правда, цыганка рассказывала, что бывают священники, которые и так венчают, только где же их взять?

В растрепанных чувствах Алена пришла на поэтический вечер к своим соседям, Морозовым. Там было полутемно, кто-то сидел вкруг стола, кто-то стоял вокруг, и каждый желающий читал стихи из книг или наизусть, свои или чужие. Тут же сидела и Клеопатра Сергеевна – она страшно удивилась, увидав Алену, поскольку после чтений должен был начаться спиритический сеанс с вызовом духа Алениного папеньки, и тетка была намерена узнать всю-всю правду о его кончине. По правую руку от Алены стоял Казимир. Они изредка встречались взглядами и тут же отводили их. Алену трясло. Вопрос, что же теперь делать, следовал за ней неотступно, и не было никакого выхода, который был бы однозначно правильным. И ровно в этот момент ей в руку легла единственная знакомая книга, и самое знакомое оттуда стихотворение.


Пригвождена к позорному столбу,
Я все ж скажу, что я тебя люблю.

Что ни одна до самых недр – мать
Так на ребенка своего не взглянет.
Что за тебя, который делом занят,
Не умереть хочу, а умирать.
Ты не поймешь, – малы мои слова! –
Как мало мне позорного столба!

Что если б знамя мне доверил полк,
И вдруг бы ты предстал перед глазами
С другим в руке – окаменев как столб,
Моя рука бы выпустила знамя...
И эту честь последнюю поправ,
Прениже ног твоих, прениже трав.

Твоей рукой к позорному столбу
Пригвождена -- березкой на лугу

Сей столб встает мне, и не рокот толп –
То голуби воркуют утром рано...
И всe уже отдав, сей черный столб
Я не отдам -- за красный нимб Руана!

И, читая строчки «Что, если б знамя мне доверил полк», Алена, наконец, успокоилась, и поняла, что после поэтического вечера пойдет прямиком в костел к отцу Люциану.