Дружественные проекты:

Мастерская группа JNM 

Ролевые игры живого действия 

Александр 6 

Золотые Леса

Комкон-2007. Ролевой конвент в Москве





Отчет Арет

Версия для печати

Клавдия Георгиевна Зайцева

Клавдия Георгиевна Зайцева возвращалась домой из Омска.

Это правда.

Клавдия Георгиевна Дубровина возвращалась домой из Санкт-Петербурга.

Это ложь.



Однако в дом, куда возвращалась Клавдия Георгиевна, ей предстояло привезти именно ложь.


Странно. Отец Клавдии, полицейский исправник Старосветска, был человек кристально честный. Чистый, не утративший с годами, с продвижением по службе, ни веры, ни идеалов.



И детей, дочек, Георгий Федорович воспитал достойно. Росли небалованные, матери почитай что не знали – она вечно лежала с мигренью в прохладной дальней комнате. Но отец все силы, все немногое время, что оставляла служба, отдавал дочерям. Девочки с младых ногтей приучились держать слово, выручать друг друга в беде, отвечать за себя по совести.



Отчего же так переменилась натура старшей дочери этого замечательного человека, что она собиралась лгать ему, сестрам, соседям... всему своему родному городку? А причина была основательная. В душе Клавдии пламенел теперь иной маяк, путеводная звезда поярче семейных идеалов, уютных, привычных истин.


Окончив гимназию, уехала старшая получать образование в столицу, на Бестужевские курсы, благо, еще в гимназии проявились у девочки хваткий, живой ум и склонность к наукам. А что злые языки поспешили окрестить «бестыжевка», про то отец и слышать не хотел, да и сама Клавдия на глупость, темноту людскую внимания много не обращала.


Ярошенко. Курсистка.

Петербург. Город огромный, скорый, смелый, не чета милому Старосветску. Будто до того спала Клавдия, мирно почивала в тишине спальни, и вдруг - окно распахнулось! шум улицы ворвался, гомон людской, ветер! – проснулась. Проснулась в жизнь.



К огромному счастью Клавдии, в огромном, чужом городе оказалась у нее подруженька из Старосветска. С сиротой Лизанькой Лаврушиной вместе ходили в гимназию, потом Лизавета получила наследство и покинула родной городок. Вышла замуж за петербуржского чиновника и и теперь была – вот ведь судьба шутит! – хозяйкой большого дома в Петербурге.



Лизавета познакомила Клавдию с мужем, Александром Николаевичем Жаворонковым, подруги, завзятые театралки, вместе ходили на все премьеры, Клавдия часто бывала в доме Жаворонковых.


В тот же год, что Клавдия поступила на курсы, город встряхнуло большое, страшное событие. Умер граф Толстой, великий и мудрый человек, боровшийся против социального неравенства.


Фотография с дарственной надписью: «Московскому студенчеству с искренней благодарностью за тронувший меня от него адрес. Лев Толстой. 1908, 29 октября»

Нелегальное издание статьи Толстого «Не могу молчать» передали почитать Клавдии. «Семь смертных приговоров: два в Петербурге, один в Москве, два в Пензе, два в Риге. Четыре казни: две в Херсоне, одна в Вильне, одна в Одессе. И это в каждой газете...» Многие, особенно студенты, не смогли промолчать, впустив в сердце слова Толстого. Город охватили студенческие волнения. На демонстрации у Казанского собора рядом с друзьями была и Клавдия.


Студенты у входа в яснополянский дом в день похорон Толстого, 1910 г.

«За себя решай сама. Думай хорошо. А надумала – не юли, не бойся, назад не сворачивай, глаза не жмурь», – наказывал отец, и Клавдия исполняла наказ по совести. Приняла бы другую сторону – тоже не смолчала бы, спорила бы с друзьями до сорванного голоса, до хмурого осеннего рассвета. Но спорить не пришлось, все новые подруги Клавочки были единого мнения по поводу толстовских взглядов. Только с Лизаветой остерегалась Клавдия говорить о политике. Лизанька во всем копировала взгляды мужа, а муж... был важным полицейским чином.


Курсистки. ВЖК

На демонстрации познакомились курсистки с университетскими студентами.


Студенты юридического факультета Санкт-Петербургского университета

Один из них, слегка заикающийся, очень трогательный, красивый какой-то застенчивой девичьей красотой, запал в душу Клавдии. Чувство оказалось взаимным. С самого начала Тимофей Никитич не стал скрывать от Клавдии своих политических убеждений. Открылся - наугад, вслепую, в первом разговоре по душам. И сделал правильно. Начни он юлить, скрытничать, Клавдия заподозрила бы нехорошее. Ложь, уловки, недомолвки она с детства привыкла считать признаком слабости характера, в особенности непростительной в мужчине. А Тимофей – только потом она поняла, какое удивительное доверие она, верно, вызвала у него - сказал, как отрубил:

– Клавдия, я хочу, чтобы между нами никаких неясностей не было. Дорога моя сложная, насильно с собой тащить не буду. Только ты, Клавдия, знай, другой верной дороги нет ни для нас, ни для всей России... Я – большевик.

И, пока немое изумление не превратилось в неприятие, гнев, отрицание, принялся рассказывать. Сбивчиво, нервно говорил Тимофей, наскакивали друг на друга непривычные слова, путались мысли... Но за всем этим сумбуром Клавдия увидела ясно и четко прекрасное будущее, тот путь, которым шагал Тимофей и верные его спутники. Товарищи. Ах, как легло это слово Клавдии на душу.


Так и повелось. Не пошлое мещанское «Котик мой» или, хуже того, «Мусик». «Товарищ Тимофей», – «Да, товарищ Клавдия?» И сразу чувствовалось, что эти двое вместе идут, плечом к плечу, соратники и влюбленные. Разумеется, никто, кроме самых близких друзей, политических единомышленников, не знал об этом союзе. Однако Клавдия Георгиевна настояла на венчании в церкви, получила новый паспорт, официально порвав при том с дворянским своим прошлым, взяла мужнину фамилию, Зайцева. Отцу о свадьбе не написала. Это была уже не ее тайна.

Сложно, очень сложно далось Клавдии это первое умолчание. Еще не ложь, не обман, но... Да зачем играть словами? Молчанием – солгала, да не чужому – родному отцу.



Долго говорили в тот вечер молодые. И получалось, как ни крути, что придется Клавочке свои принципы пересматривать. Ибо превыше простой честности, домашней, буквальной - иная правда, правда будущего. И если сейчас свой характер не переломить, не бросить кичиться папенькиными идеалами, грош тебе, Клавочка, цена. Сама попадешь в застенок, и мужа, и товарищей прихватишь.

– Это решено, Тима, – с невеселым смешком подытожила Клавдия. – Для партии и для тебя – и молчать, и фасад держать научусь. Только ты уж не обессудь, непривычная я, практики много потребуется. Первая жертва неуклюжего моего вранья ты и будешь, товарищ Зайцев.

– Слыханное ли дело, – хохотнул Тимофей, – муж жену сам просит: обмани меня, душенька, ради общего дела.

Счастливым был этот год для Клавочки. Семейный быт, учеба на курсах, политическое образование, и - превыше всего - задания партии, вехи на совместном пути. Единственная потеря - Лизавета, здесь пришлось оборвать все дружеские связи. Подруге объяснила, что с головой ушла в учебу, пошла слушательницей еще и на юридический факультет. Впрочем, Лизавета, кажется, и не заметила исчезновения Клавдии. Ее захватила петербуржская светская жизнь, где провинциальной подруге детства места не было.

И вдруг – пожар! беда! – в один день Зайцевы собирают нехитрое свое имущество и, получив наскоро поддельные паспорта, уезжают в Швейцарию. Кто-то сдал их агентам охранки, в России оставаться было невозможно. Прощай, Бестужевка, прощайте, друзья!



Жизнь в Швейцарии наладилась на удивление быстро. Помогли деньги, что Георгий Федорович присылал дочери на учебу, да и товарищи не забывали. Литературу, запрещенную в России, здесь достать было гораздо проще. Клавдия читала запоем. И с каждой прочитанной статьей все сильнее болело у нее сердце за свою страну, свой мятущийся народ. «Домой! Домой!» – стучало в висках денно и нощно. Потому когда пришла весточка: «Гроза миновала! Ждем!» – ни о каких отсрочках и слышать не пожелала. Тимофей нервничал, что-то ему не нравилось в письме, то ли текст, то ли почерк, но поддался на уговоры жены.

Тимофей был прав в своих опасениях. На вокзале его ждали. Беспартийная Клавдия охранку не интересовала, но для нее это ничего не меняло.

Зайцева сослали в Омск.



Трудный год ждал их впереди. Первый удар оказался для Клавдии и самым страшным: Тимофей разуверился в партии. Допросы охранки что-то сломали у него в душе. Он впал в апатию, ничего не желал знать, делать, менять, все попытки жены расшевелить его оказались тщетны. Местная ячейка предлагала организовать побег, снова отправить Зайцевых за границу, шансы были вполне реальны. Клавдия со слезами на глазах была вынуждена отказаться. В нынешнем состоянии мужа предпринимать какие-то шаги было бы самоубийством. Вскоре он заболел чахоткой. Денег не хватало, жили впроголодь. Клавдия работала учительницей в сельской школе, в двух верстах от города, разрывалась между работой и больным мужем. За полгода Тимофей истаял.



Решение, что делать дальше, пришло легко. Со страшной силой захотелось Клавдии вновь - хоть ненадолго - стать беззаботной девочкой, повидаться с сестрами, уткнуться лбом в отцовское плечо. Боже мой, ей 21 год, а она чувствует себя старухой. Похоронила мужа, потеряла семейную фамилию, так и не закончила Бестужевку... Зато научилась врать, прятаться, хозяйство семейное вести, на хлеб зарабатывать. Слава богу еще, дети не пошли.

А дома беспокоятся, идут тревожные письма. Редко, редко присылает домой весточку Клавдия - не до того, да и когда еще выдастся оказия, надежный человек довезет письмо до Петербурга. А иначе - как один раз было уже - придет в Старосветск письмо с омским штемпелем, объясняй потом отцу про причуды почты. Да и пора бы уже старшей девочке домой вернуться - два года учебы истекли, ждут выпускницу с дипломом.

Другая шутка судьбы – через старый адрес Зайцевых в Петербурге пришло в Омск письмо от Лизаветы. Они с супругом собираются в Старосветск, отдохнуть на водах. «Ведь ты же как раз доучиваешься и едешь к своим? Встретимся на набережной, на открытии источника!»

Все складывалось одно к одному. Домой!

Разумеется, Клавдия понимала прекрасно, с какими трудностями столкнется, вернувшись. Во-первых, сыграть ту девочку, какой она должна быть в глазах родных, - задача не всякой столичной актрисе по плечам. Но вариантов нет. Не вернешься - папенька пойдет наводить справки по своим источникам, Лизавета попросит мужа... Значит, должна справиться, а чтобы справиться – поверить. На самом деле поверить, что не было этих сумасшедших, счастливых, безысходных двух лет. Вычеркнуть их из жизни, вписать другое. Не врать без крайней необходимости, коли врешь – помнить, что врала. И все это - полдела, это присказка, годи...

Самое главное – освоившись заново в Старосветске, отведя всем глаза, вернуться к работе. Войти в ячейку, если она там есть. Если нет – агитировать, собирать информацию, найти или наладить канал связи со столицей. Все это – не вызвав подозрений папеньки, не привлекая внимания супруга этого Лизаветиного , вот уж вышла замуж, удружила, нечего сказать. Дай бог, чтобы он никак не был связан с делом Тимофея, иначе погибла. Стать беззаботной девочкой, говорите... Повидаться с сестрами... Смешно, ничего не скажешь.

***

Наконец-то дома! В первые дни Клавочка себя не помнила от счастья. Папа, милый папенька, серьезный, усталый отец, слегка ироничный, морщин прибавилось да седых волос, вечно в делах, только за ужином и перекинешься словечком. Сестренки, девочки, кровиночки - подросли, вытянулись, красавицы - глаз не отвести. Хохотать взахлеб над нелепыми, наивными, детскими шутками, хватать друг друга за руки, щеголять обновками, заново открывать любимый городок.



А городок-то - тоже подрос, вытянулся, прямо вслед за девочками, столько на улицах новых лиц, многие - отмеченные столичной печатью, неуловимая тревожность, скорость, смелость чувствуется вокруг таких приезжих.


Да и девочки изменились. Елена, вторая по старшинству, выпорхнула замуж, изрядно расстроив (да что там, разгневав) отца. Супруг ее, купец второй гильдии Миронов, никак не соответствовал папенькиным планам на будущее дочери. Защищая сестру перед отцом, Клавдия, как могла, пыталась избежать излишней запальчивости, забыть о собственном замужестве - и вдовстве. Как ни крути, ей до сих пор было стыдно за свой обман. И невыносимо жалко сестру и отца, жертв социального неравенства, закоснелости и предрассудков.



Дома оставались Ольга и Марина, этим двум море было по колено. Весь первый вечер, как старшая вернулась, писали друг другу в альбомы нежные рифмы, Ольга хвасталась новыми умениями: рисовать она научилась – загляденье!



Ах, альбомы! Все детство в них, вся юность! Вот, казалось, навсегда закрылась дверь в этот мир, но стоит перелистнуть первую страницу, открывается потаенная калиточка, и сердце тает, слезы катятся из глаз прямо на акварельные цветы.



Хочется плакать навзрыд - обо всем, о голоде и холоде последних лет, о многих несчастных, что до сей поры ради куска черствого хлеба изнывают от непосильного труда и даже не знают, что может быть по-другому, о покойном Тимочке, о седеющем отце... Но Клавдия сильно закусывает нижнюю губу, лицо, склоненное над альбомной страницей, сводит судорогой, и вот она уже снова смеется над очередным местным анекдотом.


Соберись, родная, ты же привыкла быть взрослой. Самой старшей.


Тут уже и свечерело, отправились смотреть открытие целебного источника.



Ах, салют! Цветные фонтаны в небе, несказанная красота, восторженная публика рукоплещет.



После торжественной речи слово взяла владелица телефонной станции г-жа Соколова. Она предложила всем жителям и гостям Старосветска, интересующимся новинками прогресса, выделить полчаса-час своего времени и ознакомиться с работой телефониста на практике. Клавдия была в востороге, и сестер заразила энтузиазмом. Надо сказать, что кроме искреннего, несколько кошачьего, любопытства, с детства свойственного старшей Дубровиной, у Клавдии были и другие мотивы. Во-первых, необходимо было завести как можно больше новых знакомств в городе, и если удастся, вырваться за пределы дворянского круга, в частности, приобрести друзей среди технической интеллигенции. Во-вторых, ее изрядно позабавила реакция остальных светских дам на это предложение.


– Они что же, считают, что мы пойдем к ним работать?

– Ах, я так боюсь этого... электричества!

– Душечка, вы что же, собираетесь сидеть рядом с этими девушками и слушать их указания?

– Неужели ваш papá это одобряет?



Томные, жеманные дуры! Как хорошо, что ее сестры выросли нормальными людьми, спасибо отцу! Сдавленно хихикая и ощущая затылком недоуменные взгляды, сестры схватились за руки и поспешили на станцию. Благо, станция находилась в конце их же улицы, практически через дом, за почтой.


Телефон завораживал. Приветливая девушка усадила сестер за хитроумную панель и подробно объяснила, что и в какой последовательности нужно делать, чтобы обеспечить людям голосовую связь.



Клавдия, Ольга, которая быстрее всех усвоила детали процесса, и в особенности Марина были в совершенном восторге. Когда загорался огонек, сигнал о входящем вызове, они сначала радостно повизгивали: "Смотри! Горит! Горит!" и только через некоторое время понимали, что это _от них_ ждут соединения, что это _они_ нынче телефонистки.



Впрочем, вызовов было всего ничего - телефонизация города только начиналась. Поэтому пришлось браться за дело самим. Ольга отправилась домой, Марина в участок (и ничего, что дома лепятся один к другому, и разговор на кухне исправника слышен в участке без всякого телефона), Клавдия осталась на связи. Сначала телефонировали домой из участка, потом в участок из дома, голос сестры слышно не только из трубки, но и в окошко, тем смешнее, то-то радости! Потом все втроем снова собрались на станции и позвонили в новомодный косметический салон, осведомились о ценах, записались на утренний визит. Чудесно! Просто волшебство! Неуемная Клавдия, впрочем, все пыталась допытаться сначала у телефонисток, потом у самой Соколовой, как все-таки устроена работа телефона. Как получается так, что в трубку входит голос, по проводам бежит электричеством, а потом снова в голос превращается. Однако, к сожалению, девушки не располагали необходимым образованием, чтобы просветить сестер. А все вопросы об оплате и условиях труда, о взаимоотношениях с работодателем, о профсоюзном движении так и остались незаданными. Клавдия все собиралась, но... Она, конечно, понимала, как это важно, но... Играть "в телефон" было так интересно!

Кроме того, подобные вопросы, заданные в лоб, ни с того ни с сего, могли, разумеется, вызвать подозрения! Поэтому вовсе даже она и не заигралась, а соблюдала конспирацию и готовила почву для дальнейшей работы.


Уже совсем ввечеру Клавдия наведалась в гостиницу, в гости к Лизавете. Мило почаевничали, собрались звонить домой, чтобы папенька прислал урядника проводить дочь до дома. Все-таки ночь, а освещены только центральные улицы, да и пристало ли барышне одной ночью по городу бродить. Увы! Чудо техники, которое только что Клавдия с жаром живописала Лизавете, молчало, как рыба. Вероятно, телефонистки задремали, а то и вовсе ушли спать. Клавдия вскинулась было, но больше для вида. Бранить девушек имет право только тот, кто сам работает не покладая рук. К тому же, коллега Лизаветиного мужа, Петр Алексеевич, вызвался проводить барышню до дома. Шли темными аллеями, Клавдия испуганно оглядывалась на шорохи, осторожничала - возможно, даже слишком...


Слишком...


Слишком хорошо она представляла себе, что вскоре ей придется выйти в эту темную, предгрозовую ночь – одной.


Чудовищным усилием воли Клавдия оторвала тяжелую голову от подушки. Час сна... Ну что ж, это лучше, чем ничего.

Наспех откушав кофия, на ходу досматривая тревожные сны, отправилась с семьей к заутрене. Выходя из дома, кинула взгляд на окно – и точно! Висит, голубушка! Клавдия поспешно состроила изумленное лицо, содрала со стены листовку, протянула отцу:

– Папенька, что бы это могло быть?

Отец брезгливо выдернул из рук дочери «Правду».



– Что за гадость? Страха божьего не имеют. На дом полицейского исправника – и то не побоялись налепить, паршивцы. Весь город заразой своей заклеили, урядники с рассвета на ногах.



На лице у Клавдии - омерзение, внутри... Да не понять, что внутри. Шалость-то, конечно, удалась, за руку не поймали, хотя, по всему видать, с урядниками разминулась дай бог, чтобы на час. А с другой стороны... Сейчас окажется вся ее ночная работа - в участке, небось, из горожан мало кто встал раньше полиции при исполнении. Вот тебе и лакмусовая бумажка...

Отстояла заутреню. Исповедалась. В чем каяться – сочиняла на ходу. Не верила, не могла больше Клавдия доверять добродушному, миловидному священнику, уже прочитана была маленькая книжечка в желтой обложке, свежее, дешевенькое российское издание «Овода».



На обратном пути присматривалась – все газеты содраны со стен. Все! Неужели даром прошла ночная вылазка?

Вернулись, позавтракали, теперь нужно было скоротать время до косметического салона.

– Девочки, а что если нам чуть-чуть пошалить? – лукаво предложила Клавдия.

Марина и Ольга с восторгом подхватили идею - и вот уже на столе бумага, карандаш, и аккуратными строчками ложатся на бумагу анонимные письма. Полицейскому исправнику - от доброжелателя... Что бы такого придумать? В доме госпожи Абрамцевой под видом женщины скрывается человек мужского пола!.. Сестры чуть не умерли от смеха, представляя, как урядник придет проверять к Александре Борисовне. Как он попробует просто изложить ей суть вопроса...



Заезжей учительнице – от убитого постояльца гостиницы (вчера только и разговоров было, что об этом убийстве. А говорят, что учительница эта – давняя его подруга. Чем черт не шутит, вдруг сработает провокация и поможем папеньке, а?) Тут на самом деле у Клавдии была и вторая цель. Пусть papá разбирается с анонимками, может, это отвлечет его от «Правды».



Ну а третья анонимка оказалась просто коронной.


Милый Гаврила. Твой величественный облик с метлой наперевес лишил меня сна. Приходи на кладбище после вечерни. Ты узнаешь меня по шляпе с вуалью. Береги нашу тайну! Незнакомка.



Некоторое время сестры могли только всхлипывать и постанывать. Потом задумались, как отправить письма. Если просто прийти на почту - это ведь уже будут совсем не анонимки. Решено было найти цыган и заплатить им, чтобы донесли послания до почты.

А тут уже и для парикмахерской подошло время. Клавдию раздражала мысль выбросить на ветер столько денег – стоимость визита, названная по телефону владелицей парикмахерской, попросту огорошила ее. Однако отец дал денег на салон, и сестры уже настроились развлекаться. Как она объяснит этим пичужкам, чего на самом деле стоит их сегодняшнее баловство, сколько зарабатывает сельская учительница, как дорого обходится хлеб и как дешево – слезы...

Невеселые мысли, но на лице – улыбка, сестры скачут только что не вприпрыжку, младшая – так уж точно, и вот перед барышнями Дубровиными - парикмахерская «Дамское счастье» Анжелики Бранкель. Разумеется, газеты у входа уже нет – впрочем, может быть, ее сняла владелица салона, а не вездесущие урядники?



Пока мадам Бранкель причесывала к вечернему балу у градоначальника Ольгу, девицу на выданье, Клавдия между делом, среди прочих светских сплетен, запустила наиболее интересующий ее вопрос.

– Не слышали ли вы, мадам Бранкель, говорят, весь город в смятении – за ночь какие-то недовольные обклеили все главные улицы подпольными листовками! Папенька просто в ярости!

Но хозяйка парикмахерской довольно равнодушно пожала плечами. Конечно, новость заинтересовала ее, но сама она ничего подобного не видала и даже не слышала. Вообще же в разговоре Клавдия составила представление о Анжелике как о личности яркой, любопытной, склонной к риску и авантюрам, но чересчур поверхностной, легкомысленной. С ней стоит сблизиться, но нужно быть очень и очень осторожной. К тому же, проблемы рабочего класса явно не волнуют эту преуспевающую мещаночку.

– Ну, Клавдия, а чем мы побалуем вас?

Клавдия замешкалась. Прическа - это так долго, а после сегодняшней ужасной ночи так болят обветренные пальцы...

– А вот у вас тут в прейскуранте «Бархатные ручки»?..

Она спохватилась – свои красные, распухшие руки (добро бы одна ночь, но и весь предыдущий трудовой год не прибавил ее рукам изящества) разве можно показывать благоухающей, изящной Анжелике? Но было уже поздно, а мадам Бранкель если и была удивлена состоянием рук старшей Дубровиной, то ничего не сказала об этом вслух. Клавдия была очень благодарна владелице салона за тактичность и тихо млела под ее легкую болтовню.

После салона отправились искать цыган. Даже на кладбище забрели.

– Говорят, – заговорщицки наклонилась к сестрам Клавдия, – что под одной из этих плит и спрятан печатный станок, на котором подпольщики печатают свои листовки!

Марина и Ольга провели не менее получаса, проверяя каждую из плит на предмет сокрытия печатного станка. Впрочем, безрезультатно. Клавдия тем временем прошлась по ближайшим улицам - нет, газет нигде не осталось. Полиция сработала на совесть.

Не найдя ни листовок, ни печатного станка, ни цыган, сестры отправились домой. Дома попросили кухарку Анну Николаевну купить на почте у подозрительного Рыкова (говорят, что он причастен к убийству в гостинице! и даже был арестован и отпущен под залог! вы осторожнее с ним, Анна Николаевна) конвертов с марками, а заодно перьев и открыток, чтобы отвести глаза.



Заполучив письма, надумали сделать дальше еще хитрее. Раз нет цыган, обратимся к крестьянкам. Барышни как раз приметили двух румяных баб – те сначала надирались с какого-то своего безнадежного горя на кладбище, как раз когда сестры искали станок, а потом торговали на перекрестке главных улиц овощами и семечками. К бабам отправили Марину как самую неприметную. В общем, можно было с тем же успехом написать о своем секрете на первой странице городской газеты. Бабы переполошились, сначала заподозрили Марину в чем-то нехорошем, потом решили, что влюблена малохольная, а признаться боится, потом у каждого встречного, в том числе и у урядников, узнавали дорогу до почты, а обнаружив почту закрытой, чуть не взломали дверь... Ольга, Клавдия и запыхавшаяся, залившаяся пунцовой краской Марина выглядывали в окно и прыскали от безнадежного хохота.



– Девочки, а как же Гаврила письмо прочитает? Он же неграмотный? – всхлипнула Ольга.

Еще некоторое время они восторженно представляли наперебой разные кандидатуры, кого Гаврила мог бы попросить письмо ему прочитать...

Тут в гости заглянула Лизавета. Подругу быстро посвятили в подробности шутки, и она тоже долго хохотала, представляя озадаченного дворника. Лизавета не осталась в долгу - поделилась подробностями о гостиничном убийстве, благо (или не благо? впрочем, с точки зрения любопытных Дубровиных, определенно - благо), она сама обитала в гостинице, а муж ее, разумеется, был в курсе всех подробностей. Клавдия в ответ рассказала подруге о «найденной» на окне «Правде» и о всей истории с расклеенными за ночь листовками. Та только фыркнула: «Надо же, и сюда эта красная зараза добралась. Я думала, это только столицу лихорадит». Вскоре сплетни закончились, и Лизавета убежала дальше по своим курортным делам.

Зашел встревоженный отец – сестры только навострились было подобраться к отцу и разузнать новостей, как в дом вошел собственной персоной Александр Николаевич Жаворонков, тайный советник из самой столицы, он же – Лизаветин муж. Сестер изгнали из гостиной и принялись вести важные мужские разговоры. Клавдия сгорала от любопытства, а учитывая природную склонность сестричек похулиганить, их несложно оказалось подбить на очередную шалость.

– Ольга, сходи в гостиную, сделай вид, что альбомы забираешь. Заодно послушаешь, о чем они говорят.

Ольга вскоре вернулась и доложила – говорят о Рыкове, а больше ничего не разобрала, они вскоре замолчали и принялись смотреть на нее.

– Марина, а теперь ты, книжки какие-нибудь прихвати.

Тут дело пошло хуже, похоже, собеседники уже поняли тактику сестер и прекратили разговор сразу же. Тогда Клавдия, не желая выдавать своего излишнего интереса к беседе – сестры, конечно, родная кровь, но и они могут насторожиться, если продолжать так настойчиво добиваться своего, отправила сестер под каким-то предлогом на улицу.

Сама же приникла ухом к стене.

–... столицы... двое... паспорта... совершенно необходимо...



Вдруг разговор снова затих – причем явно посередине фразы, и раздались шаги, приближающиеся к кухонной двери. Клавдия запаниковала, неужели она выдала себя неосторожным движением, как глупо, как нелепо! Она заметалась по кухне, взгляд ее упал на валяющиеся на столе в беспорядке альбомы... Милая моя, хорошая, красавица! Любая другая благородная девица изошлась бы сейчас визгом, но Клавдия восхитилась мохнатой гусеничке, заползающей на верхний альбом, как нежданному подарку судьбы. Она схватила альбом и бросилась в гостиную, чуть не сбив с ног вставшего на пороге Жаворонкова.

– Папа, папенька, смотрите, кто к нам заполз в гости. Красавица, не правда ли?

Отец и его гость обменялись недоуменными взглядами, но цели своей Клавдия добилась – Жаворонков явно больше не подозревал ее в подслушивании... Разве только в легком слабоумии. Или, скажем вернее, взбалмошности. Ну и пусть, лучше уж так. Ух, как сердце колотилось. А гусеничка и правда была хороша необычайно.



Но оставаться дома Клавдия больше не могла, ее потряхивало. Решила пройтись до телефонной станции, а там ее ждал сюрприз - телефонистки... открыто читали «Правду»!

– Что же это вы, позвольте? – Клавдия была совершенно изумлена. – Вы разве не знаете, это литература запрещенная?

– Да? А нам и в голову не пришло, – кажется ей, или правда голос у отвечающей какой-то... неискренний? – Да вот поглядите, что же тут такого запрещенного? Вот, смотрите, стихи. «Алый мак». А вот тут статья такая интересная, но уж больно шрифт мелкий, у тебя глаза получше, глянь-ка, а?

Клавдия только головой покачала. Неужели может на самом деле кто-то не знать о «Правде», что это за газета? И как могли урядники проглядеть станцию, она ведь совсем рядом с домом? С другой стороны, сам-то участок они проглядели, да. Не поймешь. Может, девушки сами себя подвергают немалой опасности, а может, это еще одна провокация, только теперь проверяют и изучают ее. И пойди пойми, свои изучают или чужие. А тут на беду подскочили еще Марина и Ольга, разговор пришлось заканчивать, так и не начав.

– Вы меня простите, девушки, возможно, это не мое дело, но хотела бы вас предупредить. Газета эта нелегальная, не далее как сегодня утром полиция занималась ее изъятием у горожан, вам также советую пойти и добровольно сдать этот экземпляр в участок. А уж если так интересуют стихи, дочитывайте, но не при посторонних, могут и привлечь...

Опасная фраза, не должна так говорить дочь исправника, да что поделать! А вдруг это свои, или сомневающиеся, нужно дать им шанс догадаться. Если же это полицейская провокация, придется изображать дурочку, ах-ах, стихи хорошие, девочки тоже хорошие, папенька, не подумайте дурного... Как все глупо выходит, сплошной туман. Поспешно предупредила сестер:

– Никому не говорите, что телефонистки эту их «Правду» читали. Они по незнанию интересуются, а спросят с них, как с соучастников, невинные люди в тюрьму попасть могут, если будете болтать. А к знаниям тянуться – не грех. Прочтут, поймут, что ерунда, сами и выбросят.

Понимала, что говорит неубедительно, но нужные слова на ум не шли. А сестры покивали согласно и, кажется, полностью забыли о случившемся. Да им это и неинтересно было…